 |
 |
|
|
|
Dunsany, Edward John Moreton Drax Plunkett, 18th Baron (1878-1957)
Irish novelist, poet and playwright, born in London. Educated at Baton and Sandhurst, he succeeded to the title in 1899, served in the 2nd Boer War with the Coldstream Guards, and thereafter settled in Ireland at Dunsany Castle in County Meath. In World War 1 he was an officer of the Inniskilling Fusiliers. By World War 2, he was Byron professor of English literature in Athens. His literary works are highly poetic and imaginative. They began in 1905 with the mythological novel The Gods of Pegana. At Yeats's invitation he wrote many plays for the Abbey Theatre, including The Glittering Gate (1909) and The Laughter of the Gods (1919). His verse is contained in Fifty Poems (1930) and Mirage Water (1939). He also wrote an autobiographical series: Patches of Sunlight (1938), While the Sirens Slept (1944), The Sirens Wake (1945) and To Awaken Pegasus (1949). – p.451, Cambridge Biographical Dictionary. Те наблюдательные жители улицы Бонд-стрит, которым известны её традиции, прекрасно поймут моё удивление, когда, войдя в лавку ювелира, я обнаружил, что никто не следит пристально за каждым моим движением. Более того, даже когда я взял в руки небольшую камею, и тогда приказчики не сгрудились вокруг меня. Я двинулся вглубь лавки, и все равно не появился ни один, чтобы ненавязчиво сопровождать меня. Тогда, придя к заключению, что в ювелирном деле произошёл некий невообразимый переворот, я (любопытство моё уже было изрядно подогрето) отправился к забавному старику, лишь наполовину похожему на человека, а больше — на демона, который торговал древностями в окрестностях Сити и заодно снабжал меня сведениями о том, что случилось на Краю Мира. И вот, сразу после понюшки верескового снадобья, что служило ему вместо нюхательного табака, он сообщил мне невероятно важную новость: господин Нипи Танг, сын Тангобринда, вернулся с Края Мира и всё ещё находится в Лондоне. Сведения эти могут показаться не имеющими значения для тех, кто не знает, откуда появляются сокровища; но если я скажу, что единственный похититель сокровищ, которого наймёт любой ювелир Вест-Энда после того, как знаменитого Тангобринда постигла его незавидная судьба, и есть тот самый Нипи Танг, и что даже в Париже вряд ли найдется достойный соперник ловкости его пальцев и быстроте его ног, когда, скинув башмаки, в одних чулках он пробирается к своей цели, то станет ясно, почему ювелиры с Бонд-стрит не проявляли особенной заинтересованности в своём залежалом товаре. Тем летом в Лондоне появились большие бриллианты и несколько неплохих сапфиров. В удивительных царствах, лежащих за пределами Востока, правители, вызывающие у просвещённых европейцев достойное удивление, вдруг узнавали, что с их тюрбанов исчезло наследие древних войн, и то там, то здесь хранители сокровищ корон, которым не повезло и которые не услышали лёгкую поступь босого Нипи Танга, умирали после допросов долгой, мучительной смертью. А в Отеле «Грейт Магнифисент» ювелиры дали обед в честь Нипи Танга; окна в этом зале не открывались уже пять лет, и за обедом подавали вино по гинее за бутылку, не отличимое от настоящего шампанского, и сигары, по полкроны за штуку, не отличимые от настоящих гаванских сигар, — да на них и были гаванские наклейки — и для Нипи Танга обед был великолепен. В том году в моде были изумруды. Некто по фамилии Грин только что пересёк Ла-Манш на велосипеде, и ювелиры уверяли своих покупателей, что зелёные камни — а green означает «зелёный» — будут особенно хороши, чтобы отдать дань этому замечательному событию, и рекомендовали покупать изумруды. И вот некий ростовщик из Чипсайда, новоявленный лорд, разделил свои барыши на три равные части: одну на покупку титула, имения с парком и двадцати тысяч фазанов, которые там абсолютно необходимы, одну на поддержание своего положения, а третью часть он положил в банк за границей, рассудив, что, с одной стороны, так будет легче обмануть королевских сборщиков налогов, а с другой стороны, как ему казалось, дни аристократии сочтены и в любой момент ему, возможно, придётся начинать всё с начала, где-нибудь в другом месте. В расходы на поддержание положения он включил покупку драгоценностей для своей супруги, и так получилось, что лорд Кастльнорман заказал двум известным ювелирам с Бонд-стрит, господам, известным как Гросвенор и Кэмпбелл, несколько пристойных изумрудов на сумму в 100 000 фунтов.  |
лорд ДАНСЕНИ. ПТИЦА ДУРНОГО ГЛАЗА (окончание)
Однако изумруды, предлагаемые на продажу, были небольшими и, так сказать, не первой свежести, и Нипи Тангу пришлось отправляться в путь сразу, и недели не пробыв в Лондоне. Я вкратце расскажу о его плане. Немногие знали его, поскольку там, где пахнет шантажом, чем меньше у тебя доверенных лиц, тем лучше (что, вообще говоря, в той или иной степени справедливо и во всём остальном). На берегах опасных морей Ширура Шан растёт одно дерево, словно бы только для того, чтобы именно на его ветвях и больше нигде строила своё гнездо Птица Дурного Глаза. До Нипи Танга дошёл слух, который, впрочем, был правдой, что если эта птица улетит в Страну Фей до того, как проклюнутся птенцы из трёх отложенных ею яиц, яйца обязательно превратятся в изумруды, но если птенцы проклюнутся раньше, быть беде. Когда он упомянул об этих яйцах в разговоре с господами Гросвенором и Кэмпбеллом, они сказали: «То, что надо»; они были немногословны, когда говорили по-английски, поскольку английский не был для них родным языком. Итак, Нипи Танг отправился в путь. На станции Королевы Виктории он купил фиолетовый билет. Он проехал Херн Хилл, Бромли и Бикли, и дальше Сент-Мери Крей. В Эйнсфорде он сошёл с поезда и направился вдоль тропинки, петляющей в зарослях меж холмов. И на вершине одного из холмов, в рощице, где уже давно отцвели анемоны и куда вслед за Тангом вплыл запах мяты и тимьяна, он снова нашёл знакомую тропку, проложенную в незапамятные времена, неожиданную, как чудо, — тропку, что ведёт к Краю Мира. Почти ничего не значили для него священные тайны этой тропы, родственные тайнам самой земли, поскольку шёл он по делу, и почти ничего не значили бы они для меня, если бы я когда-либо решился доверить их бумаге. Достаточно будет сказать, что он шёл по этой тропе, уводящей его всё дальше и дальше от тех полей, что известны нам, и всё это время бормотал себе под нос одно и то же: «Что, если птенцы проклюнутся? Тогда быть беде». То очарование, которое всегда присуще этим безлюдным местам за меловыми холмами Кента, становилось все сильнее по мере того, как он продолжал свой путь. Всё более странными и необычайными становились окрестности Тропы к Краю Мира. Не раз сумерки, полные тайн, спускались над головой Нипи Танга, не раз над его головой появлялись звёзды, не раз небо занималось рассветным огнём под звон серебристых колокольчиков — и, наконец, появились пограничные дозоры эльфов из и Танг увидал вдали сияющие вершины трёх гор Страны Фей, что возвещало конец его путешествия. И вот, шагая осторожно (каждый шаг причинял боль, ибо берега мира покрыты огромными кристаллами), он вышел к опасному морю Ширура Шан и увидел, как оно заносит песком обломки упавших звёзд, увидел его и услышал его рёв, рёв моря, по которому не плавают корабли, моря, что между Землёй и родиной фей колышется под ударами ветра, которого нет среди четырёх ветров нашего мира. И здесь, на седом берегу, под покровом тьмы, — а тьма скользила наклонно вниз с небес, словно замышляя недоброе, — здесь стояло это одинокое дерево, роняющее листья с искривлённых ветвей. Это было не лучшее место для ночлега, а ночь уже опустилась на берег, вся в мириадах звёзд, и звери, что грыскали вокруг (посмотрите в любой словарь — там нет этого слова), смотрели из тьмы на Нипи Танга. И там, на нижней ветке — рукой подать — он ясно увидел Птицу Дурного Глаза: она сидела на том самом гнезде, о котором и шла молва. Она смотрела в сторону трёх загадочных гор, далеко за опасным морем, в ущельях между которыми и раскинулась Страна Фей. И хотя осень ещё не пришла на поля, известные нам, на том берегу уже близилось зимнее солнцестояние, то самое время, когда, как было известно Тангу, должны проклюнуться птенцы. Неужели он просчитался и опоздал всего на минуту? Но птица уже готовилась к перелёту, уже трепетали кончики её крыльев, и взгляд её был прикован к Стране Фей. Тангу оставалась одна лишь надежда, и он пробормотал молитву тем языческим богам, опасаться злобы и мстительности которых у него были все основания. Видимо, было слишком поздно, или молитва была слишком краткой, чтобы умиротворить их, ибо это и был момент солнцестояния, и треск ломающейся скорлупы был едва слышен в грохоте моря Ширура Шан, и Птица Дурного Глаза исчезла, и Нипи Танг понял, что беда пришла, — мне недостает храбрости рассказывать далее. «Ну? — спросил лорд Кастльнорман господ Гросвенора и Кэмпбелла несколько недель спустя. — Что-то вы вроде и не шевелитесь с этими вашими камушками?» перевод с английского Вадима Филиппова |
|
